Царь в очередной раз собирался жениться, и слова Богдана Бельского упали на удобренную почву. Марью немедленно доставили в Москву, государь посмотрел на нее – и сразу назвал своей невестой. А сейчас девушку со всем бережением провезли в Александрову слободу – под венец.
Рассказчика слушали со вниманием, но кто верил, а кто и нет. Между тем, как ни странно, почти все в его словах было правдой… кроме того, что царь немедленно приказал привезти ему Марью Нагую.
На самом-то деле Иван Васильевич довольно долго колебался. Ведь история с Марьей Нагой, несравненной красавицей, увиденной одним из его приближенных в захудалой дворянской семье, почти точь– в-точь, вплоть до имени невесты, совпадала с историей Марьи Долгорукой. После смерти Аннушки Васильчиковой государь горевал не больно долго. Своенравная, ломливая, привередливая, к тому же очень быстро утратившая красоту, она скоро опостылела ему. Он любил женщин в теле, это да, но Анна так раздалась, что едва поворачивалась, а в постели лежала недвижимо, словно еще одну перину под государя подложили. Хорошо хоть, что он не поддался на ее уговоры и не потащился на поклон к митрополиту вымаливать его позволение на церковный брак.
Узнав о прекрасной Марье Долгорукой, Иван Васильевич слишком долго не раздумывал: прибыл посмотреть девицу, нашел ее и в самом деле чудной красоты, хотя и несколько староватой (Марье шел двадцатый годок). Это его несколько смутило: почему засиделась в девках?
– Скромница, каких свет не видывал, – сказал молодой князь Петр Долгорукий, делая постное лицо, словно сватовство государя его совсем не радовало. – Не выгонишь ее на посиделки! А как в церковь идет, так вся укутается, словно старуха. Робкая…
«С такой красотой надо не робкой быть, а горделивой!» – подумал Иван Васильевич, разглядывая смугло-румяное, безукоризненно правильное лицо со жгуче-черными огромными очами и вишневыми тугими губами. Но взор у нее и впрямь был робкий, застенчивый. Никак не решалась поднять на сватов и жениха глаза, сколько ее ни вышучивали, сколько ни хвалили неземную красоту. И поднос с рюмками, которым Марья обносила гостей, так плясал в ее руках, что хлебное выливалось через край.
После назойливой, наглой Аннушки скромность эта была – как елей на душу, как повязка на рану! Иван Васильевич не мог наглядеться на красавицу. Нечто подобное он почувствовал когда-то к Марфеньке-покойнице. Разнежился всей душой и порешил играть свадьбу как можно скорее.
Пусть и без разрешения патриарха, все прошло очень пышно. Венчались в Кремле. Народищу собралось!.. Наперебой звонили колокола всех церквей и соборов, простому люду было выставлено щедрое угощение. Мир и ликование!
А ночью он узнал о своем позоре.
Ожегшись с нежной красавицей Долгорукой, государь теперь дул на воду и зарекся брать из родовитых семей дочерей, почему-либо засидевшихся в своих теремах. Опасался, чтобы снова не провели его, стреляного воробья, на той же самой многовековой мякине: обгулявшейся невесте. Именно поэтому и возникла в его жизни Василиса – вдова, от которой он ждал совсем даже не невинности, а именно опытности. И дождался… опять-таки себе на позорище! Теперь Иван Васильевич медлил, осторожничал, пока не склонился все-таки на уговоры Бельского взглянуть на боярышню Нагую.
Сколько ни перевидал, ни перебрал он в жизни баб и девок (иные злые шутники, слышал, приписывали ему аж тысячу растленных им женщин, что было полной нелепостью!), а все ж не видывал девушки красивее, чем эта Марьюшка. Причем она не била по глазам красотой, не ослепляла, как некогда ослепила Анастасия, а потом Анница. Казалось бы, что может быть особенного в темно-русых волосах и серых глазах под ровными полукружьями бровей? В розовой мальве свежего рта и влажных жемчужинках зубов? В мягком румянце, который ровно лежал на щеках? Да на Руси, богатой красавицами, это описание подойдет к каждой второй девице! Однако взгляд против воли снова и снова возвращался к Марьюшке, словно к свечке в темной комнате, и в конце концов Иван Васильевич поймал себя на том, что жаждет видеть свет ее красоты всегда, каждый день.
Еле заметным кивком он выразил свое удовольствие, и пристально глядевший на властелина Богдан Бельский испустил едва заметный вздох облегчения: дело, кажется, слажено! Ведь его желание непременно и как можно скорее женить государя на русской вызвал страх перед английской невестой, о которой все чаще говорили при дворе. И с нашими-то, родимыми, натерпишься хлопот, пока найдешь дорогу к их сердцу, а уж к англичанке-то никак не вотрешься в доверие!
* * *
Да, Иван Васильевич частенько увлекался мыслью найти жену за пределами России. Сначала, после смерти Анастасии, это была Екатерина Ягеллонка, сестра Сигизмунда-Августа польского, в руке которой ему было так позорно отказано. Молод был, конечно, поэтому легко стерпел обиду и перенес свои чувства на другую иноземку – дикарку Кученей. Но образ польской красавицы – женитьба на которой могла отдать ему во власть Ливонию и часть Польши! – по-прежнему маячил на обочине его сознания. Впрочем, Екатерина Ягеллонка стала королевой Швеции, и ни о каком сватовстве русского царя более не могло быть речи.
Это было давно. С некоторых пор возникло у государя новое и неодолимое желание: вступить в брак с самой Елизаветой Английской! Не то чтобы он к ней сватался впрямую… но в переписке их порою сквозило нечто почти любовное. Они даже ругались иногда, как не поладившие любовники! Елизавета волновала царево воображение своей отдаленностью, загадочностью, недоступностью и рыжими волосами. К рыжим он всегда испытывал особое пристрастие. Однако в глубине души понимал, что эту «королеву-девственницу» вряд ли загонишь в терем и усадишь за пяльцы. С ней хлопот не оберешься! Лукавые, игривые письма – это одно, а жизнь – совсем другое.
Что касается чувств английской королевы… Ну какие у нее могли быть чувства к могущественному царю, владевшему огромной державой, по сравнению с которой Англия была не более чем жалким островком, – вдобавок неуклонно расширявшей свои владения на Восток, не боявшейся огромной Сибири? Именно в это время отряды казаков перешли Каменный Пояс и неудержимо расширяли границы России – к радости государя. Елизавета прекрасно понимала, что Иоанн грезит не о ней – ему нужна новая земля. Казань, Астрахань, Ливония, Урал, Сибирь… Англия… звено в цепочке его могущества! Если уж она отказала любимому Роберту Дадли, лорду Лестеру, своему шталмейстеру, и нелюбимому, но очень опасному Филиппу Испанскому, только бы не утратить ни грана своей королевской власти и преданности английских протестантов, то неужто согласится поступиться всем этим ради сомнительной славы зваться московской царицею и сидеть взаперти, как все жены Иоанна?! Ей нужна Россия – как огромная, почти не освоенная иноземными купцами земля, что сулило англичанам огромные торговые выгоды, если вести дело по-умному и добиться крупных привилегий. Елизавета добивалась прежде всего этого, однако она была слишком женщина, чтобы не пококетничать с этим русским царем как с мужчиной…
